Есть события в профессиональном поле, которые сначала выглядят как очередной академический повод для радости, а потом, если дать им отлежаться, начинают восприниматься иначе: как момент, после которого дисциплина уже не будет прежней.

Для меня таким событием стал выход тысячестраничного руководства по науке об экзистенциальной психологии под редакцией Кеннета Вейла, Дэрила Ван Тонгерена, Ребекки Шлегел, Джеффа Гринберга, Лоры Кинг и Ричарда Райана. Шестьдесят пять глав. Не учебник и не сборник случаев, а фундаментальное научное руководство, собравшее ведущих исследователей под одной обложкой. И чем дольше я с ним соприкасаюсь, тем яснее вижу, что оно не столько подводит итог, сколько отмечает границу между тем, чем экзистенциальная психология была почти век, и тем, чем она становится сейчас.

Десятилетиями эта область говорила на языке философии и клинического опыта. Франкл, Ялом, Мэй, Бьюдженталь отвечали на вопросы о свободе, одиночестве, смерти и смысле так, как отвечает человек, много лет проживший рядом с чужим и собственным страданием: без претензии на измеримость, зато с глубиной, которую иначе получить трудно.

Новое поколение исследователей задаёт по сути те же вопросы, но переформулирует их так, что философский вопрос оказывается ещё и эмпирическим. Не «что такое смысл жизни», а какими механизмами он держится и что помогает человеку его обрести. Не «как переживается одиночество», а что происходит внутри этого переживания и почему один человек из него выходит, а другой нет. Не «что случается при столкновении со смертью», а какие сдвиги в мышлении и поведении происходят, когда человек по-настоящему осознаёт собственную конечность.

Здесь легко услышать разрыв, будто одно вытесняет другое. Но, читая главу за главой, я вижу не разрыв, а перевод: те же вечные вопросы теперь звучат ещё и на языке данных и лонгитюдных исследований. Классики не отвергнуты, они процитированы, продолжены и нередко тут же проверены экспериментально. Это второй голос в том же разговоре, а не попытка заглушить первый.

Если смотреть на книгу не как на список глав, а как на карту интересов дисциплины, вырисовывается на удивление цельная картина.

Центральное место занимает смысл жизни, уже не только как философская категория: откуда берётся ощущение смысла, как оно связано с благополучием, что происходит с тревогой и подавленностью, когда оно утрачивается. Рядом осознание смертности, продолжающее линию теории управления ужасом, но с куда более широким охватом: то, как человек справляется с фактом собственной конечности, отражается на политических взглядах, религиозности, отношениях, воспитании детей и моральных решениях. Смерть здесь давно перестала быть только источником страха и оказывается тихим архитектором повседневности, о присутствии которого редко догадываются те, чьи решения она формирует.

Отдельное направление посвящено подлинному Я, тому самому ощущению «это действительно я», без которого решения человека всегда чуть-чуть чужие, даже если формально приняты им самим. Рядом свобода и ответственность, но уже как вполне конкретное переживание возможности выбора, без которого психическое здоровье держится плохо. Особенно откликается раздел о неопределённости: почему неясность будущего вызывает тревогу, почему в кризис люди тянутся к простым и жёстким объяснениям и какую цену платит за это гибкость мышления.

Один из самых точных, на мой взгляд, разделов посвящён экзистенциальному одиночеству, и там проводится различие, которое я хотела бы, чтобы знал каждый мой клиент. Социальная изоляция, эмоциональное одиночество и экзистенциальное одиночество это не синонимы, а три разных переживания. Последнее означает не отсутствие людей рядом, а переживание фундаментальной отделённости, то самое, из-за которого можно чувствовать себя глубоко одиноким и посреди семьи, и в кругу друзей. Именно поэтому одиночество так плохо поддаётся рецепту «больше общайся».

Дальше идёт старение, рассмотренное как психологический, а не медицинский процесс: как меняется восприятие времени и почему пожилые люди чаще начинают жить в согласии с тем, что для них действительно важно, будто конечность наконец даёт разрешение не тратить время на чужое. Быстро развивается тема благоговения, которая ещё недавно почти не звучала всерьёз, а теперь получает отдельные главы: как переживание красоты природы или масштаба космоса ослабляет фиксацию на собственном эго и помогает переживать смысл там, где рациональные аргументы бессильны. Рядом духовность и религия, рассмотренные не как система убеждений, а как психологический ресурс. И завершает всё раздел о хорошей жизни, где авторы идут дальше акцента на счастье, включая в само понятие благополучия смысл, цель, мораль, близкие отношения, рост и вклад в других.

Здесь я ловлю себя на двойственности и не буду её скрывать. Часть меня, воспитанная на убеждении Бьюдженталя в том, что подлинная встреча с человеком не сводится к переменным, настораживается: не потеряется ли в измеримости то самое невербализуемое качество присутствия, ради которого люди вообще приходят. Можно ли измерить то, что по определению превышает измерение.

Но другая часть, та, что помнит слова Шнайдера о зачарованном агностицизме, о готовности держать одновременно и строгость исследования, и почтение перед непостижимым, видит здесь редкую возможность. Экзистенциальный подход слишком долго звучал убедительно для тех, кто его практикует, и подозрительно для тех, кто требует доказательств. Теперь, кажется, появляется словарь, понятный обеим сторонам.

Мне видится в этом не победа науки над философией, а скорее взросление: способность задавать самые глубокие вопросы человеческого существования и при этом не бояться, что ответы можно будет проверить, воспроизвести и оспорить данными. О том, как устроено само направление и чем отличаются его ветви, я пишу здесь.

Если вам близок такой способ думать о человеке, приходите. Записаться на консультацию